Новости

О том, как государство участвовало в кинематографической жизни, вспоминает сценарист анатолий галиев.

Киров и президент кеннеди.

В ноябре 1963 года в белорусском доме творчества имени якуба коласа проходил семинар молодых сценаристов. Среди тех, кто должен был дать оценку нашим заявкам и замыслам, был и известный кинодраматург михаил юрьевич блейман, добродушнейший и веселый человек, заглазно именуемый микой.

Как-то вечером кто-то включил приемник в гостиной, шаря по "голосам", и нарвался на чудовищное: по всем диапазонам кричали об одном -- в далласе совершено покушение на президента сша джона фицжеральда кеннеди, он тяжело ранен и находится в госпитале.

-- Может, выживет? медицина у них в порядке... Тем более президент! -- растерянно сказал кто-то из семинаристов.

-- Не думаю, -- угрюмо ответил блейман. -- Когда они стреляют, они бьют на убой. И всегда страхуются...

-- Кто "они"?

мика промолчал. Часа через два оказалось, что он был прав: кеннеди фактически скончался на месте покушения.

-- Что же теперь будет? -- всхлипывая, сказала одна из наших юных литдевиц.

-- Что будет? -- он что-то просчитал и уверенно заявил. -- Через несколько часов убийцу возьмут. Того, кто стрелял. И конечно, это будет одиночка. Какой-нибудь осатаневший типчик. Но каким-то образом он окажется непременно связанным с кубой. Но вернее всего, с нами, с советским союзом.

Мике никто не поверил. Но буквально через несколько часов выяснилось: ли харви освальд провел несколько лет в ссср, и не просто в союзе, а в минске, до которого от нашего дома творчества было рукой подать. Здесь он вкалывал на каком-то радиозаводе и ухлестывал за своей красавицей женой мариной. Мы насели на нашего корифея, требуя дальнейшего прогноза.

-- Дальше, сударики, будет вот что... -- Попыхивая сигареткой сказал он. -- Ни до какого нормального расследования, ни тем более открытого суда над этим харви дело не дойдет. Этот тип сделал свое дело, если, конечно, сделал его именно он, в одиночку, в чем я глубоко сомневаюсь. Его прикончат, должны прикончить в ближайшие часы. Кто-то из истинных патриотов не выдержит...

К вечеру из минска приехал телемастер и починил телевизор "рекорд", по которому мы увидели, как освальда пристрелил чернявенький хозяин танцзала джек рубинштейн, он же руби.

-- Откуда вы вот так... Все знаете?!

-- я среди прочих делал фильм "великий гражданин", -- блейман угрюмо пожал плечами. -- Убийство кирова... Охранка, она всюду охранка. Тридцать четвертый год, коридор ленинградского обкома... Абсолютно та же схема. У них этот придурочный освальд, у нас безработный партиец николаев. У них винтовка, у нас наган. И судя по всему и у них стрелял не только основной исполнитель. Кто-то добивал. Или стрелял одновременно.

-- Так вы об этом знали?

-- поначалу нет... А когда начали строить сценарий, многое пошло всплывать... Установка с самого верху была ясная: с одной стороны, воспеть истинного большевика, с другой -- ударить по троцкистам-бухаринцам. Вообще-то, мироныч был неоднозначной фигурой. Оратор, трибун, заводила. Без микрофона на митингах тысячи работяг завораживал. И в то же время совершенно холодный аналитический мозг, расчет во всем, хозяйственник, заводчик. Он первым "севера" начал поднимать, кольский полуостров на дыбы поставил, хибины, апатиты... Популярен был в ленинграде до умопомрачения.

В начале тридцатых на партсъезде именно им было решено сталина заменить, прокатить иосифа великого на голосовании в генсеки. И дело шло к тому, что сидеть в кремле именно кирову. А он от своего ленинграда оторваться не мог, заявил, что снимает свою кандидатуру, поскольку дел невпроворот. И просил старших товарищей подождать до следующего съезда. Чем и подписал себе смертный приговор. Все, как всегда... Нашли подходящего исполнителя, накрутили этого николаева. Схема одна, разница в деталях.

-- У них не у нас... -- Сказал кто-то. -- Будет суд...

-- Этому руби трепаться не позволят. Он достаточно изношен. Нормальный инфаркт или инсульт все объясняет. Во всяком случае, помрет он в камере. Тихо и молча.

-- Черт с ним, с этим американцем... -- Сказал кто-то. -- А вот ваш киров, он что, не понимал, не догадывался, не чувствовал, что его ждет?

-- чувствовал. Но не мог поверить. О чем и писал своим сестрам во владикавказ. И я письма читал. Только уже после фильма. А потом была война, немцы пришли во владикавказ, и все исчезло: и родственники, и письма... Вы знаете, как мы вторую серию в москву сдавать везли? с тюремными корзинками -- мыло там, щетка, подштанники... Потому как не знали, то отразили или не то! и куда нас после просмотра поведут -- к банкетному столу или к следователю...

-- А подробнее можно?

-- не стоит... -- Вздохнул он. -- Я в своей жизни массу подписок дал. О неразглашении. Об этом тоже.

-- Господи, да когда это было? вы что, боитесь?

-- боюсь, -- кивнул он. -- Я старый. Когда-нибудь и вы это поймете. Каждому поколению свой кнут! вашему -- тоже.

Утром блейман уехал. Через несколько недель в тюрьме, ничего не сказав, скончался руби.

Кто спас разведчика?.

Историю "подвига разведчика" сложили три человека -- профессиональные сценаристы михаил блейман и константин исаев и только вступивший на кинодраматургическую тропу чекист, полковник госбезопасности михаил маклярский. Впервые увидел я легендарных творцов на высших сценарных курсах, где первые преподавали, а последний был директором. Смысл творческого альянса был понятен -- маклярский во время войны ведал агентурной сетью на украине и засылал в тылы врага из москвы разведчиков, лично знал будущего героя -- николая кузнецова. Как-то так вышло, что помимо личного знакомства с творцами, в том числе и с режиссером борисом барнетом, я повстречался на киевской студии и с монтажницами, клеившими фильм в сорок седьмом, и с первыми зрителями еще неоконченной картины из числа студийцев.

Конечно, это был настоящий подвиг -- снять фильм в еще разоренном войной киеве. Кинематографисты, включая работяг и режиссера, фактически жили несколько месяцев в павильонах студии, пиломатериалов и прочих гвоздей не хватало на воссоздание города, но на декорации не жалели ничего, по ночам в половине киева отключали электричество, отменяли ночные смены на заводах, энергия шла только на осветительные приборы в павильонах, но гэбэшники, профессионально гордые тем, что снимается фильм об их коллеге, не жалели ничего. Сценарий был выписан до словечка, каждый эпизод строился подробно от начала до конца, и на каждой съемке рядом с режиссером сидел человек в штатском и следил, чтобы тот не позволял отступлений от текстов, и железно следовал утвержденному, подписанному и трижды проверенному и заверенному печатями фолианту. Никаких импровизаций борису барнету не позволялось, и если он пытался поискать иное решение, его останавливали, напоминая: "приказано снимать точно по сценарию!"

наконец съемки были закончены, и барнет начал собирать ленту в монтажной. Точно следуя сценарию. Кстати, он и спал на раскладушке прямо в монтажной.

Фильм был собран, и из москвы для его оценки и приемки прибыла так называемая малая комиссия госкино из шести человек -- редакторы, доверенные и проверенные лица. Там, в москве, в те времена фильмы принимала так называемая большая комиссия, в которую входила чуть ли не сотня лиц, представлявших широкую общественность: передовики производства, партийные и комсомольские деятели, колхозники и работники искусств широкого профиля -- от скульпторов до вологодских кружевниц.

Первый вариант "подвига" малая комиссия смотрела в угрюмом молчании. И к концу даже позевывала. Эпизоды были склеены, составлены, как вагоны в бесконечном поезде, каждая из сцен начиналась, развивалась и заканчивалась как отдельная историйка, но все это волоклось медленно, тяжко и слишком правильно. Да и по метражу картина была велика. Просмотр начался вечером и затянулся допоздна. Решение комиссии было единодушным: лента провальная, державные деньги сожжены бездарно, смотреть все это скучно, и вообще за все это безобразие кто-то должен ответить головой.

И тогда барнет в отчаянии упросил приемщиков просмотреть фильм еще раз, утром, на свежую голову, после того как он чуть-чуть подчистит и т. Д. Барнету было сказано: "толку все равно не будет, делайте, что хотите!"

он и сделал -- всю ночь безжалостно шматовал эпизоды, выбрасывая "правильные" фразы и нудные подробности и оставляя от громадных сцен только ударные точки-фразы, типа "он придет к моему человеку!" менял последовательность сцен, находил темп и выбрасывал, избавлялся, резал по живому. И уже утром, когда комиссия нехотя начала просмотр, рухнул обессиленно на раскладушку и заснул.

Проснулся он победителем -- этот вариант фильма прошел блистательно. Фильм повезли в москву на большую комиссию, совершенно убежденные в успехе. Большая комиссия не просто обругала картину, она обвинила создателей не меньше не больше как во вредительстве.

Для творцов дело запахло выводами. Могло достаться и главному киноначальнику. И тогда главный киноначальник рискнул. Раздолбанная общественностью картина была втихую подана в кремль, в тот самый кинозал, где вождь по ночам смотрел любимое типа "волги-волги" или трофейное.

Была ночь, когда творцов спешно вызвали в госкомитет. Они не знали, чего им ждать. Киноначальник был в кремле. Существовала примета: если он, вернувшись от небожителей, приказывает напоить творцов чаем с лимоном, значит, все в порядке, если без -- жди беды.

Начальник вернулся и приказал подать чай с лимоном.

Вождь просмотрел фильм очень внимательно, долго думал и потом сказал: "очень полезная кинокартина. Я думаю, что наш народ должен увидеть ее как можно скорее".

...СИдючи недавно на съезде кинематографистов и слушая слова нашего нового председателя и его соратников о том, что служить отечеству еще не значит служить режиму, о том, что голливуд спас своими киносказками американца в годы великого кризиса, а голодная послевоенная италия давала надежду своим нищим неореалистическими малобюджетными лентами, о том, что нам нужна надежда, доброта и настоящий герой, в общем, не то, что есть, а что должно быть, я все прикидывал, созрела ли россия уже для невиданного расцвета отечественного кино или для этого всем нам должно стать еще хуже?..