Новости

Николай ломакин.

Восьмое марта -- довольно плоский повод, чтобы написать о женщинах. Этот праздник много и справедливо критикуют в последнее время: он унижает женщину, предлагая воздать ей дань просто как обладательнице некоторых физиологических признаков. Какой-то медицинский праздник получается.

Впрочем, восьмого марта так же уместно поговорить о женщинах, как и всякого другого марта или октября. Ведь женщины от мужчин отличаются далеко не только физиологией.

И это вполне можно отпраздновать.

Красавица скучала-скучала, да и вышла замуж.

Массовые кумиры как образец для подражания -- явление довольно новое. В россии они появились с конца восемнадцатого века, с приходом сентиментальных романов. "Романы фильдинговы, софия и емилий, новый абелярд, мармонтелевы сказки, сочинения г-жи рикобони, девицы штернгейм, виландовы и тому подобные наградят скуку красавицы, не повреждая нежных сердец и не подавляя душевных доброт", -- сказано в одном из первых русских сентиментальных романов -- в "розе" н. Ф. Эмина (1786).

Образец из романа или из фильма, с эстрады или со сцены нужен тогда, когда традиционные модели формирования личности слабеют или терпят крах. Эту дилемму -- традиция или книжки -- хорошо сформулировал фамусов, сказавший о софье:

"всю ночь читает небылицы,

и вот плоды от этих книг!

...Не надобно иного образца,

когда в глазах пример отца...".

САма по себе тяга к образцу и нужда в нем, то есть стремление копировать некий эталон, подражательность -- естественное, если не центральное, свойство человека. Поэтому заметное и смешное обезьянничанье -- признак не появления модели как таковой, а ее смены с традиционной на новую. Если речь идет не о насильственных переменах, а о плавном развитии общества, то появление кумиров -- и симптом освобождения, эмансипации, и их инструмент.

Смену книжных, а потом и киноидеалов можно описать как серию шагов по расширению свободы.

Свобода скучать.

Героини сентиментальных романов учили читательницу силе и разнообразию чувств; и сама читательница в свою очередь становится героиней русского романа. Вплоть до веры павловны из "что делать?" эта героиня решает вопрос, что ей с выученной по переводным романам свободой чувств делать и в пользу чего от нее отказаться -- ради брака, монастыря, борьбы за свободу.

Чтобы завести себе кумира, нужно получить хотя бы минимум свободы от традиционных семейных и вообще коллективных структур. Скука -- одно из названий этого минимума свободы. Но в восемнадцатом -- начале девятнадцатого века даже в аристократической среде возможности скучать у мужчин и женщин были разные. Женщина скучала лишь до тех пор, пока не выходила замуж. Мужчина -- с тех пор, как дворяне были избавлены от обязательной службы, -- мог скучать, то есть свободно выбирать себе кумиров, хоть всю жизнь.

То, что мужчины и женщины скучали, ощущали свободу и выбирали себе кумиров по-разному, легко понять по "евгению онегину". Если онегин до самого конца романа мог сохранять верность "двум-трем романам, в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно", то татьяна (как и ее мать) могла сидеть в саду "с печальною думою в очах, с французской книжкою в руках" лишь до тех пор, пока оставалась "уездной барышней". Подражательность и тяга к книжным образцам завершаются вместе с концом девической свободы и скуки. Мечтания матери татьяны о герое ричардсона грандисоне закончились -- "привычка... Замена счастию". Сама татьяна, влюблявшаяся "в обманы и ричардсона и руссо", от "полки книг" отказалась ради "утеснительного сана" и верности мужу.

Свобода действовать.

Следующие после сентиментальных кумиры могли появиться только с новым расширением свободы, которое произошло уже в шестидесятые годы. От свободы чувств следующий шаг был к гражданским правам; от душевной эмансипации -- к социальной. Персонажи "что делать?" чернышевского, и прежде всего вера павловна, не скрывают своей педагогической функции, то есть своей роли потенциальных кумиров.

Как читательницы ричардсона и руссо стали героинями пушкина, так читательницы "что делать?" стали героинями чехова. Неудача эмансипации или ее неуместность в слишком медленно меняющемся обществе снова описывалась как неудача подражания книжному идеалу, причем не так важно, плох сам идеал или подражательница никуда не годится. Важно, что ничего не вышло.

До появления декадентов между героями и героинями существовала сильная асимметрия: авторами и тех и других были писатели, а не писательницы. В начале века женщина уже не только воспроизводит, но и производит образцы для подражания; очевидный пример -- дореволюционное поклонение ахматовой, не столько как автору, сколько как персонажу своих стихов.

Свобода меняться.

До революции кумиры, подражание им, последствия этого подражания производились и описывались образованной частью общества. После революции коммунистические власти, решившие воспитать нового человека, взяли производство кумиров в свои руки.

Важнее, чем содержание идеала советского человека, чем навязывание того или иного образа, была сама готовность человека этому идеалу подчиниться, его готовность к перековке. В случае с советской женщиной идею перековки как таковую хорошо выражала схема золушки. Любовь орлова -- американка-циркачка ("цирк") или ткачиха ("светлый путь") -- радикально менялась по ходу фильма, и эта перемена была полетом: сказочной гонкой в автомобиле или "я из пушки в небо уйду". Конечно, важен был и итоговый облик -- спортивный, рабочий, скорее в комбинезоне, чем в платье, скорее с короткой стрижкой, чем с локонами.

Свобода ждать.

В войну, особенно в первые ее годы с общеизвестным ослаблением идеологического давления, утопический облик орловой ушел на задний план; нужнее оказались татьяна окуневская в "ночи над белградом" или валентина серова в "жди меня", образы одинокой отваги или верности.

После сталина из женских идеальных образов уходят государственный утопизм и принуждение, они снова становятся инструментами освобождения, но это свобода негативная -- не свобода расширения чувств или прав, а свобода быть такой, какая ты уже есть, свобода от государственного идеала, от обещаний счастья. Такой была татьяна доронина в "старшей сестре", "еще раз про любовь", "трех тополях на плющихе" -- с тоской по счастью, безысходностью, отчаяньем. Ее тоска, как и вообще тоска "образцовых" персонажей массового искусства, не только реалистична, то есть она отражает не только житейскую тоску зрителей, но и их тоску по самому образцу. Тоска и метания кумира -- зеркальное отражение наших чувств по отношению к нему самому.

Полная свобода.

В ярком и упрощенном виде новая героиня, дающая санкцию быть такими, какие есть, воплотилась в алле пугачевой. Обожавшие ее школьницы семидесятых ласково звали ее пугачиха -- и она была для них таким же источником мудрости, как любимая, старшая, более опытная подруга. Она знала, что "не отрекаются любя", и знала, "милый", знала, "что с тобой". В ее растрепанности, неуклюжести, в то сиплом, то надрывном голосе было самое нужное для ее слушательниц -- свобода и от государственных, и вообще от мужских требований. Ее эстрадный антипод, валентина толкунова, воплощение уже ставшего почти официальным идеала тихого семейного уюта, если и была любима, то мужской частью населения, и серьезной конкуренции пугачевой в женских сердцах не составляла.

В послесоветское время никого сравнимого с пугачевой по популярности, кажется, так и не появилось. Может быть, это симптом усложнения жизни, когда одного кумира уже мало и нужно много разных. Не говоря уже о том, что новые кумиры зачастую разочаровывают: например, народное доверие к марининой-каменской оказалось недолгим. Перед тем как она выпустила два последних романа, я спросил у продавщицы за книжным лотком, нет ли новой марининой, и она ответила: "она такая стала знаменитая. Разве она теперь будет для нас писать?".

Недолгим было и обаяние ренаты литвиновой. Этот сплав гостьи из космоса и девицы из пту мог сильно действовать на чувства только в неуклюжем диснейленде докризисной москвы.

Может быть, продолжение того идеала, который любили в пугачевой, -- жизнь по собственным правилам и понимание собственной жизни -- можно найти у марии арбатовой. Но если у пугачевой -- в силу ее жанра -- и правила, и понимание были просто макетом, ярлыком того и другого, то арбатова и в своих книгах, и в своей телевизионной роли в передаче "я сама" демонстрирует осознанность и вменяемость как принцип существования на множестве конкретных примеров из собственной и чужих жизней.