Новости

Анна наринская.

Главный приз ххi ммкф получил очень хороший фильм.

Жюри ххi московского международного кинофестиваля присудило главный приз фильму японца кането синдо "жажда жизни". Никакой неожиданности в этом нет -- классику японского кинематографа уже восемьдесят семь лет, так что жюри, подстегиваемое вполне политкорректными опасениями, что от пожилого режиссера новых картин можно просто не дождаться, скорее всего еще заранее забронировало "золотого георгия" для "жажды жизни".

Казалось бы, все просто -- уважили старичка.

Но, оказывается, все не так просто.

Старичок уважил нас.

Первое, что приходит в голову после десяти минут просмотра фильма: "невероятно, что в восемьдесят семь лет можно снять такое кино". Яркое, минималистское и насыщенное. И бесстыжее в простоте приемов и символов: говорим о смерти -- показываем черного ворона на фоне полной луны; говорим о пороке -- и появляется карикатурная массажистка в черном нижнем белье и даже в черных очках. Простота, или, вернее, чистота метафор, сочетается с простотой и чистотой стиля -- в первую очередь стиля съемки и построения кадра. Герой фильма произносит монолог, и камера панорамирует вокруг его головы, переходя с красного фона стены на белый фон окна, -- тарантино, обожающий такие штучки, отдыхает, утирая слезы: его проезды вокруг бритой головы брюса уиллиса в "бульварном чтиве" так и остались всего лишь примочками, а у старого японца эта смена контрастных цветов при абсолютно неподвижном трагическом лице персонажа в центре кадра кажется единственно возможной. Только красное и белое, только сейчас. У синдо пожилая японка с гвоздикой в зубах, в красной юбке и слегка спущенных черных чулках танцует на стойке бара -- родригес с его огитаренным бандерасом присоединяется к своему другу квентину -- ему такое и во сне не снилось. Именно в смысле драйва. А ведь синдо снял "голый остров", сделавший его героем артхауса, еще в 1960 году. Старик вполне мог бы себе позволить устать от жизни.

Стариковская история.

При всем этом -- напряженности, драйве, изобретательности -- чего у синдо нет, так это попыток молодиться, -- наоборот, он рассказывает нам чисто стариковскую историю: живет престарелый японец с полусумасшедшей дочкой. Она хочет сдать его в дом престарелых, а он все время читает старинную легенду о том, как во время оно дети уносили своих стариков умирать на гору обасута. В пересказе вроде бы получается нечто среднее между получившим главный приз прошлого московского фестиваля отвратительным американским фильмом "комната марвина", повествующем о невиданном подвиге женщины, которая своего выжившего из ума отца не сдала в приют, и "легендой о нарайяме" сехэя имамуры, разрабатывающей то же старинное японское предание.

А на экране у синдо получается ни на что не похожее (хотя ассоциирующееся со всем на свете -- скажем, с шопенгауэром и, разумеется, с куросавой), потрясающее в своей простоте зрелище: реальная жизнь -- в цвете, вымысел (читаемая стариком история) -- в черно-белом. И там, и там -- смерть и страдания. И там, и там -- катарсис. В ч.-Б. -- Абсолютно реалистический: вместо умершей старухи в мир приходит ребенок ее сына. В цвете -- абсолютно фантастический: сумасшедшая девушка убивает из старого ружья черного ворона-смерть.

"Любовь побеждает смерть".

Так сказал когда-то товарищ сталин по поводу малоудачного произведения горького "девушка и смерть". Специфический акцент отца народов сделал эту и без того замыленную истину просто тошнотворной. А синдо берет и говорит: "любовь, я уверен, побеждает смерть", и это звучит как откровение. Да что там -- он даже клеймит язвы капиталистического общества, выбрасывающего ненужный ему материал вроде больного старика и его ненормальной дочки на свалку, как хлам, и сердце заходится от боли. Потому что "жажда жизни" фильм не сентиментальный, а жестокий -- как настоящая жизнь и как настоящее искусство.

Синдо позволяет себе то, что, по большому счету, не позволяет себе никто из ценимых сегодня деятелей немассового искусства: быть "за все хорошее, против всего плохого". (Скажем, невозможно представить себе гринуэя и альмодовара, воспевающих общечеловеческие ценности, а линч, как только попытался, так сразу же с треском провалился.) И возможность быть таким вовсе не обусловливается разницей восточной и западной культур: хиросима так же выкорчевала ростки гуманизма в и без того не антропоцентричной японской культуре, как газовые печи ознаменовали конец гуманизма в европе.

От трусливой оглядки на то, что в конце двадцатого века всерьез уже ничего сказать нельзя, синдо спасает мудрость: при всей его приверженности немодным идеалам -- любви детей к родителям или супружеской верности -- его нельзя назвать "идущим против течения". Скорее, он этого течения просто не замечает.

Но хочется надеяться, что главный приз московского фестиваля он заметит, хотя поздравлять человека, побывавшего на горе обасута, как-то боязно. А вот московский фестиваль вполне можно поздравить.