Новости

Михаил пророков. Интерес к стихам повышается. Одна из причин -- неурожай прозы.

Первая премия имени аполлона григорьева уже присуждена; как сообщалось в прошлом номере "эксперта", получил ее поэт иван жданов за поэтический сборник "фоторобот запретного мира". Кроме него на премию претендовали поэт виталий кальпиди и прозаик ирина поволоцкая.

Год 1997-й не стал годом прозы: это уже можно сказать с уверенностью; одного-двух не замеченных до сего момента, пусть гениальных, текстов будет достаточно для истории, но не для ощущения сегодняшнего дня. Впрочем, умение не замечать у нас доведено до высокого уровня, и один-два, конечно же, не предел; та же поволоцкая в годовые обзоры не попала, критических отзывов до появления премиального шорт-листа не удостаивалась. Какова причина того, что ее не заметили критики, рассеянные по журналам, - - и заметили критики, собранные в жюри?

"разновразие" -- скорее всего, небольшая повесть; причина затруднений с жанровым наименованием -- сказовая форма плюс личность героя. Старая женщина на больничной койке рассказывает свою жизнь вперемешку с историями из чужих, рецептами блюд, размышлениями, жалобами. В результате все-таки главной в повести остается она, не описание места (хотя и весьма колоритного), не диагноз обществу (хотя перед читателем и проходит галерея любопытнейших персонажей из самых разных соцсфер) и не портрет эпохи (хотя о ней "разновразие" свидетельствует уж никак не меньше "книги о вкусной и здоровой пище"). Исповедь человека, всю жизнь кормившего, холившего и обслуживавшего других, не себя; открытость и ясность взгляда; любовь к малым сим, терпимость к амбициям и порокам больших. В целом -- ощущение несомненной удачи... Случившейся где-то на периферии процесса. "А если тебе в жизни ничего другого не открылось -- обо мне пиши!" -- повторяет, сердясь, героиня автору. Автор поступает лучше -- записывает, считая свою героиню достойной говорить самой о себе, а себя -- недостойным того, чтобы вмешиваться, отвлекая внимание. Чем достигается редкостная цельность, ненавязчивость и... Необязательность сказанного: все-таки главным в жизни натальи было не слово, и окончить ее ей, вероятнее всего, хотелось не за больничными байками, а за любимыми хлопотами, на пасху; недаром завершается "разновразие" рецептом пасхального кулича. "Неужели можно говорить о том, что ... В большой русской литературе появился новый маленький человек?" -- так заканчивалась рецензия в "литгазете". Я бы сказал: новый большой человек в малой русской литературе.

Книги виталия кальпиди и ивана жданова представляют полную противоположность прозе поволоцкой просто по родовому свойству лирики как таковой: "о себе, о себе, о себе..." И ничего о других. Кальпиди шире и гостеприимней: по его стихам разгуливают гоголь, обломов, русские поэты, женщины, звери, "нелюди, рыбы, травы и цветы"; заселенность его поэтического мира сравнима со "столбцами" н. Заболоцкого. Но, как и положено в лирике, все это лишь фон для приключений души героя. Как только дело доходит до них, понятия делаются привычней, образность -- традиционней: "мушиный танец звезд, на всс, на всс похожий. Безумная шумит сухих небес трава. И духа серебро во мне покрыто кожей несеребра. На отмели времсн, прижавшись к человеку, вселенная молчит..." И т. Д. В целом лексикон его вполне современен, обращение с ним свободно, вплоть до не столь уж редких стилистических "ляпов" ("и сильно красная вода над ней сомкнется" -- сильно сомкнется? или все- таки сильно красная?). Поэт и речь ведут друг друга в некоем магистральном направлении теперешней нашей поэзии; против него идут немногие; пожалуй, кибиров.

Дальше всех по нему ушел, вероятно, жданов, и в этом смысле с премией критики не промахнулись. Мир поэзии жданова -- мир вещей и символов; может быть, в большей степени -- их теней. Человек в его лирике одинок запредельно, настолько, что уже не ощущает своего одиночества. Знакомые по первым его книгам стихи утверждают безлюдье, мрак и космическую пустоту окружающего пространства со страстью ("посмотри: чернотой и безмолвием ртов, как стеной вороненой, зачаженные всплески эдемских кустов окружают тебя обороной. И, своею спиной повернувшись, луна немоту поднимает со дна"); в поздних вещах это воспринимается скорее как данность. Субъект и объект уже почти перестают различаться, нередко и в синтаксисе: "не разобьешь в щепу то, что нельзя унять, и незнакомый свет взгляд опыляет твой"; затрудненность выговаривания становится способом говорить. В получившуюся поэтическую модель периоды кризиса и немоты вписываются удивительно гармонично, разрушить ее могли бы новые вещи; последний год жданов жил у себя на алтае, и теперь новые стихи у него есть. Таким, каким он был, он становится всс более моден; поживем-увидим, каким он станет сейчас.

Стало больше вопросов, стало интереснее ждать погоды; хорошая мысль -- вручать премии на рубеже зимы и весны.

Ирина поволоцкая. Разновразие. Собранье пестрых глав. -- Новый мир, 1997, n11.

Виталий кальпиди. Ресницы. Книга стихов. -- Челябинск: автограф, 1997.

Иван жданов. Фоторобот запретного мира. Спб.: Пушкинский фонд, 1997.