Новости

Юлия латынина, владислав максимов. Пятилетка реформ в российской угледобыче не принесла облегчения ни шахтерам, ни бюджету, ни экономике.

На прошлой неделе российская угольная промышленность официально признана источником потенциальной угрозы для национальной безопасности страны. На последнем заседании совбеза проблемы отрасли обсуждались наравне с положением на северном кавказе.

Понятно, что шахтеру место не на железнодорожных путях, а в забое. Очевидно также, что не вице-премьерское это дело -- уговаривать бастующих очистить рельсы. Но если не принимать в расчет неизбежный выбор между категориями морального права и уголовной ответственности и не сравнивать суммы убытков, нанесенных забастовками, с суммами долгов по зарплате, придется упереться в один-единственный вопрос: неужто нельзя было не доводить граждан до массовой "рельсовой войны"?

почему бастовали шахтеры.

Есть несколько причин, по которым шахтеры оказались в россии авангардом рабочего класса.

Во-первых, за исключением добычи коксующегося угля, необходимого для металлургии, и самого дешевого энергетического угля угольная отрасль, возникшая еще в средневековье, не выдерживает соревнования с современным производством дешевых энергоносителей. И забастовка горняков, требующих сохранить их отрасль, сильно напоминает забастовку шорников при появлении первых автомобилей.

В разных странах к проблеме относятся по-разному: в сша, где уголь не дотируется, выживают самые конкурентоспособные. В германии, напротив, дотации рурским шахтерам являются одним из главных источников расходов федерального бюджета. "В германии уголь дотируется на 70%, тонна там стоит 270 марок -- при такой господдержке у нас любая самая захудалая шахта процветала бы", -- говорит юрий хорошавин, директор шахты "капитальная" (г. Осинники кемеровской области).

Специфика россии заключается в том, что сам механизм дотирования (угольная отрасль остается единственной дотационной отраслью народного хозяйства страны) поставлен с ног на голову: чем больше издержек у шахты, тем больше дотаций может она просить. Уголь не потому дотируется, что убыточен. А потому убыточен, что дотируется.

В стране, где ныне упраздненный "росуголь" еще недавно совмещал тяжкий труд по распределению дотаций с оказанием коммерческих услуг угольным объединениям, это привело к чудовищной коррупции. К тому же угледобытчики оказываются крайними в цепочке неплатежей, порожденных бесконтрольным потреблением энергии государством. 56% долгов угольной отрасли приходятся на долю энергетиков, а половина долгов энергетиков -- на долю государства.

Положение усугубляется тем, что отрасль пока не приватизирована. Сейчас на частных предприятиях добывается лишь 8,5% угля. Если на приватизированных предприятиях система неплатежей централизована, подчинена директору и направлена прежде всего на защиту предприятия от государства, то на предприятиях неприватизированных каждый начальник цеха использует ее для личного обогащения в ущерб производству.

Наконец, угольная отрасль -- одна из немногих, где прекращение работы не наносит непоправимого ущерба оборудованию. Если бастовать вздумают, например, металлурги нижнего тагила, то первый день забастовки станет последним днем существования коксохимических батарей и домн.

Все вместе это превращает угольную отрасль в злой шарж на экономику россии. То, что в россии плохо, у угольщиков очень плохо. То, что в россии очень плохо, у угольщиков ужасно.

Этапы большого пути.

В начале 90-х годов у федеральной власти было, словно в сказке, три пути, по одному из которых и следовало отправить вагонетки угольной отрасли. Предстояло либо сохранить госмонополию, создав для этого единую управленческую госструктуру; либо отпустить на вольные акционерные хлеба все предприятия -- от шахт и разрезов до автобаз и погрузочно- транспортных управлений; либо стимулировать создание негосударственной вертикально-интегрированной монополии из разряда тех, что сейчас называют естественными.

Вместо этого на протяжении шести лет вагонетки пускали сразу по всем трем веткам. И не стоит удивляться, что груз не дошел из пункта а в пункт б и в угольной промышленности назрел самый серьезный кризис.

Для угольной отрасли еще в 1993 году был определен особый порядок акционирования предприятий. Голосующие акции новых ао, принадлежащих государству, закреплялись в федеральной собственности на три года, а для коммерческого управления этими госпакетами учреждалось госпредприятие "росуголь", прямо подчиненное правительству.

Тем, кому может показаться, что предложенная недавно на заседании совбеза программа неотложных мер для отрасли первая по счету, не мешает ознакомиться хотя бы с названиями близких по духу нормативных актов пятилетней давности. С заявленного дня окончания акционирования угольной промышленности не прошло и трех месяцев, как появилось правительственное постановление "о чрезвычайных мерах финансовой стабилизации" отрасли. Государство расставалось с иллюзией относительно неперспективных шахт: минтопэнерго и "росуглю" было поручено определить программу их закрытия. За первые полтора года было закрыто три десятка предприятий. Но падение производства впечатляет куда больше: за тот же период добыча снизилась с 415 до 260 млн тонн.

Применяются "пожарные" льготы -- создан фонд финансовой поддержки при минфине, экспортеры освобождены от продажи валютной выручки при поставках сверх обеспечения госнужд, введены послабления по бюджетным платежам, приняты положения о господдержке и переходе на рыночные цены. Но теперь все с лихвой съедается задолженностями, которые образуются перед угольщиками у энергетиков. Распадается стройная схема, позволяющая государству контролировать акционированную угольную отрасль. Компания "росуголь", задуманная как институт коммерческого управления, постепенно превращается в структуру отраслевого лобби. Ее руководитель юрий малышев не устает заявлять о планах вывести отрасль на рентабельный уровень к 2000 году, но пеняет на недофинансирование из бюджета.

И тут появляется спасительная весть о первом "угольном" кредите всемирного банка. Банк требует акционирования "росугля". На это правительство согласилось. Новое ао по сути так и осталось госпредприятием: весь пакет его акций был закреплен в федеральной собственности на три года. Да и политику "пожарных" мер господдержки оно никак не отменяло. Напротив, накануне президентских выборов забота о шахтерских регионах усилилась. Несмотря на все более скромные объективные финансовые возможности бюджета, по инициативе "росугля" в тэк ввели практику взаиморасчетов по векселям, обеспеченным госбумагами. Зависимость от государственных дотаций становилась все сильнее.

В конце прошлого года, когда россия смогла добиться выделения второго "угольного" займа, анатолий чубайс признавался, что переговоры по этому вопросу были самыми тяжелыми в истории взаимоотношений с мировым банком. Во многом такую его несговорчивость определила ситуация с первым кредитом и непрозрачность расходов из федерального бюджета. Были выявлены, как это принято стыдливо называть, "факты нецелевого использования".

Между тем правительство дало понять, что уберечь бюджетные расходы на угольную отрасль от секвестра можно только, если будет получен второй заем. В итоге 1997 год правительство посвятило переговорам с кредиторами, а шахтеры -- локальным забастовкам и претензиям на политическую деятельность. До перекрытия важнейших транспортных артерий тогда не дошло, но горняки то проводили съезды (весной в кузбассе, летом в москве), то выступали с требованиями передать госпакеты акций своих шахт в собственность федеральных субъектов.

Руководство "росугля", однако, продолжало проявлять публичный оптимизм, связывая подъем отрасли с кануном 2000 года и утверждая, что положение стабилизировалось уже сейчас. Трудно понять, чем это было обусловлено. Твердое топливо становилось все менее конкурентоспособным по сравнению с газом, экспорт приносил одни убытки, добыча сокращалась, а предприятия урала перешли на импортный казахстанский уголь. В противоположность отраслевым лоббистам главы "угольных" федеральных субъектов были настроены пессимистически и призывали изменить структуру государственного управления отраслью. Правительство прислушалось и признало, что пора определить одного координатора -- либо минтопэнерго, либо ао "росуголь". С учетом рекомендаций вб пожертвовали "росуглем": он был упразднен с переходом полномочий к министерству.

Так вагонетки вернулись в пункт отправления. Как и шесть лет назад, надо решать, что для государства важнее: управлять через голосующие акции политикой дышащих на ладан ао, по-прежнему поддерживая их финансами, или все-таки сократить расходную часть бюджета, решившись на конкурсы по передаче в траст и на продажу своих акций?

до отставки правительства, до шахтерских посиделок на рельсах уже можно было утверждать, что преимущество отдается второму варианту. Эту тенденцию подтверждали некоторые решения правительства. Например, ноябрьское, о продаже федеральных пакетов акций "кузбассразрезугля" и "южного кузбасса" -- первый случай, когда угледобывающие предприятия были исключены из перечня тех ао, которые производят продукцию, важную для обеспечения национальной безопасности.

Теперь вновь высказываются опасения, что власть, чтобы избежать повторения блокады дорог и иных терактов, пойдет на уступки шахтерам. Ведь горняки при поддержке своих профсоюзов, сидя на рельсах, требовали ни много ни мало национализации угольной отрасли. И уверения вице-премьеров в том, что продажа части госпакета "угольных" акций необходима, принимали в штыки.

Уверенность, что эти опасения беспочвенны, может базироваться только на жесткой и последовательной бюджетной политике правительства. У кабинета кириенко просто нет ни возможности, ни желания применять испытанные за шесть лет реформ программы господдержки, суть которых -- засыпание горящего угля песком бюджетных денег. Поэтому есть основания надеяться, что правительство продолжит жесткую политику, даже если за стабильность в угледобывающих регионах придется платить частью "угольных" федеральных пакетов акций.